Интервью с Юрием Грымовым

Ровно 10 лет назад вас назначили художественным руководителем театра Модерн. Тогда для многих в театральной среде это решение стало неожиданностью. Как это было для вас?

Для меня это было событие и совершенно новая страница биографии. Но событие это было логичным. К тому времени я уже поставил несколько спектаклей и за некоторые даже получил награды. В РАМТе по приглашению Алексея Владимировича Бородина я поставил «Цветы для Элджернона», и мне захотелось сделать в театре что-то еще. К тому же я уже тогда понял, что с кино надо заканчивать. Изначально именно в РАМТе я планировал ставить «Войну и мир», но идею получилось осуществить только спустя несколько лет, уже в театре Модерн и с участием Государственного хора имени А.В. Свешникова. Было понятно, что системно, постоянно ставить спектакли в качестве приглашенного режиссера — это сложно и почти нереально. Поэтому и возникло это желание — попробовать себя в качестве худрука. Пусть даже в маленьком театре. Сначала мне предложили другую сцену, но так сложилось, что «Модерн» расстался со своим художественным руководителем Светланой Враговой, и поступило новое предложение — возглавить «Модерн». Я его принял.

Вы начинали в мире моды, затем успешная карьера в рекламе и шоу-бизнесе, снимали кино. Театр смог все это затмить?

Наверное, можно так сказать. Он просто вобрал всё, что вы перечислили, плюс мою дизайнерскую деятельность, плюс издательские проекты — всё. В театре, если вы не видите свою цель сразу в законченной форме, у вас ничего не получится. А для того, чтобы эту форму наполнить содержанием, как раз и нужны все смежные и параллельные виды творчества.

Кроме того, для меня был очень важен тот факт, что в российском театре сохранился зритель. Чего нельзя сказать про отечественный кинематограф. А, может быть, и про мировой. Кино сегодня — это дополнение к обеду, процедура перед сном, развлечение в самолете. Театр вы не сможете взять с собой в самолет, когда летите из Москвы в Сочи. Театр — это ручная работа. А мне всегда нравилась всякая ручная работа, всякое штучное творчество. И нравится до сих пор. Может быть, именно поэтому сегодня я читаю в «Модерне» небольшой курс авторских лекций — об эпохе Возрождение, о кино, о рекламе. С моей точки зрения, эти мои арт-лекции — тоже «ручная работа».

К десятилетию своего пребывания на посту худрука Модерна вы решили ставить «Вишневый сад». Для тех, кто следит за вашим творчеством, такой выбор может показаться неожиданным, даже странным. Можете объяснить, почему именно Чехов и почему «Вишневый сад»?

Да, на первый взгляд это действительно может показаться странным. Но если присмотреться, вы поймете, что это просто продолжение и развитие того, что я делал всегда. Я не собираюсь никого удивлять. Есть какие-то внутренние  эмоции, вибрации, которые я улавливаю внутри самого себя и затем передаю актерам. А они делятся этими вибрациями со зрителем.

Я пришел к выводу, что раньше я не понимал это великое произведение. Возможно, именно эти десять лет, что я руковожу репертуарным театром, и привели меня к пониманию «Вишневого сада». Условно говоря, я дорос до него. Дорос до этого «кипятка», в котором режиссер может либо «свариться» (что очень даже запросто), либо выйти омоложенным (что гораздо сложнее).

Странная штука: я уже не первый раз в интервью называю «Вишневый сад» моим персональным «кипятком», но недавно, когда мы уже приступили к репетициям, я столкнулся с самым настоящим кипятком, без всяких кавычек. Приболел, чуть простыл — и решил сделать себе ингаляцию: закипятил в кастрюле воду, добавил какие-то травы, ароматические масла, что-то еще. В результате всё это опрокинул на себя. Получил серьезнейший ожог живота. Так что свариться в буквальном смысле я уже успел, а получится ли у меня омолодиться с помощью новой постановки, вы увидите на премьере.

«Вишневый сад» Грымова. Это будет современное прочтение или постановка по классическим канонам?

Не очень понимаю значение термина «классический канон». Моё представление — это чтобы было нескучно. Как бы то ни было, я не собираюсь выворачивать наизнанку чеховский текст. Не собираюсь переносить время и место действия в наши дни. Текст Чехова для меня — это авторская партитура, оригинальные ноты, которые могут звучать чуть иначе только в результате авторского (моего, в данном случае) прочтения, авторской манеры исполнения. Из сочинений Рахманинова, например, нельзя вынуть ни ноты. В них нельзя заменить ни одной ноты. Они перестанут быть сочинениями Рахманинова. Так что то, что я ставлю, — это абсолютный Чехов, не «вариации на тему».

У меня был опыт «вариаций» по Чехову. В кино. Это мои «Три сестры» с великими русскими актерами — Анной Каменковой, Ириной Мазуркевич, Людмилой Поляковой, Александром Балуевым, Владимиром Носиком, Максимом Сухановым, Игорем Яцко. В фильме я позволил себе перенести время действия в наши дни и, главное, изменить возраст сестер: моим героиням всем за шестьдесят. И считаю, что это было правильное решение.

Но с «Вишневым садом» у меня не возникает желания что-то менять. Чехов, мне кажется, проник в какую-то тайну души русского человека. И, как следствие, постиг картину миропорядка — так, как ее видит русский человек. Поэтому в этом случае я хочу следовать за Чеховым шаг в шаг и слово в слово.

В одном из интервью вы сказали, что не хотели бы, чтобы театр Модерн называли модным. Но что плохого в таком определении? Модный значит современный, актуальный, востребованный. Разве это не про сегодняшний Модерн?

«Модный» — это понятие сезонное. «Актуальный» — термин, в который каждый вкладывает свое значение. В конце концов, в любом театре есть свой зритель, который считает его актуальным. По мне так любой театр актуален просто по факту своего существования. Ведь в зале сидят люди — наши современники, родившиеся в лучшем случае в прошлом веке. Зрителя из XIX века у нас нет и никогда уже не будет. А разговоры вроде «мы — современный театр» — это всё кокетство. Театр — это всегда про сейчас. Даже если на сцене идет пьеса XVI века.

Название «Модерн» мне досталось по наследству. Я не придаю этому какого-то особого значения. И не думаю на эту тему. Мы — театр. Сейчас я могу это утверждать, потому что сегодня в «Модерне» собралась очень сильная труппа, мы играем по 32 спектакля в месяц, практически все на аншлагах. Я горжусь этим. А не тем, что мы модные или современные.

Что такого особенного есть в Модерне, что отличает его от других театров? И вообще, ставите ли вы перед собой именно такую задачу – создать свой, особый, ни на кого не похожий театр?

Человек, который задается такой целью, обречен. Обречен постоянно за кем-то подсматривать, сравнивать, быть обязанным постоянно чем-то удивлять зрителя, выдумывать что-то (как правило, всё сводится именно к этому: хоть что-то!), что выделяло бы его на общем фоне. Это тупик. Во всяком случае, я не ставил перед собой такую задачу. Да, вышло так, что девять из десяти наших спектаклей — это афиши, которые вы не найдете больше нигде. Но это получилось случайно. Это не была продуманная стратегия.

Что нас отличает? Ну вот что вас отличает от меня? Лицо, в первую очередь, наверное? Вот и наш театр точно так же отличается своим «лицом». Какое оно, описать не берусь, это очень субъективное видение, у каждого зрителя оно свое.

Поэтому, кстати, я не вижу смысла в конкуренции между театрами. Ведь неуспех той или иной постановки в каком-то отдельно взятом театре так или иначе отталкивает зрителя от театра вообще. И наоборот, я радуюсь успеху коллег: это значит, что людям станет интересно, что происходит и в других театрах. Чем измерить этот успех? Вряд ли ценами на билеты или качеством аудитории. Тем театр и удивителен, что аудитория в нем не поддается сегментации и привычному маркетинговому анализу. В зале могут сидеть совершенно разные люди, различающиеся в происхождении, образовании, уровне доходов, взглядах на жизнь — во всём! И они будут с одинаковым интересом смотреть одну и ту же пьесу. Это очень здорово.

Вы уделяете большое внимание интерьеру Модерна. Наверное, ни в одном другом столичном театре нет такого убранства: иллюминация на фасаде, живопись на стенах, книги, вазы с цветами и даже специально подобранные ароматы в помещениях театра. Почему для вас это важно?

Потому что вы приходите ко мне в гости. Театр — это мой дом. Это наш дом: мой, актеров, всех, кто трудится в театре. И если вы пришли ко мне в гости, и вам что-то не понравилось, виноват я. Ведь на ваших программках написано: «Художественный руководитель — Юрий Грымов».

Так что мы стараемся следить за нашим домом. Это, кстати, очень непросто. Историческое здание «Модерна»  совсем старое и требует постоянного и внимательного ухода.

Как вы относитесь к критике и мнениям зрителей о ваших работах? Влияет ли это на ваше творчество?

Нет, на моё творчество это не влияет. Это может повлиять на мое минутное настроение — когда меня хвалят или ругают. Если меня ругают, я стараюсь внимательно читать написанное или слушать сказанное, чтобы понять: ругают меня лично или то, что я сделал? К тому же сегодня у нас просто нет института критики. К сожалению. Мы живем не в 1903 году, когда «Ведомости» могли уничтожить новую театральную постановку или, наоборот, сделать ее популярной. Сегодня все по-другому.

Да, мне интересно иногда почитать, что пишут зрители. Но это не может повлиять на мой выбор как худрука, испортить мне настроение или заставить меня «заглянуть в бутылку».

Расскажите про труппу театра Модерн. По какому принципу она сформирована? Правда ли, что с первого взгляда можете понять, ваш человек или нет?

Мы каждый год смотрим учащихся разных театральных вузов. И да, часто я делаю вид, что занят отбором, — просто ради вежливости, чтобы не обидеть человека. Я сижу с карандашом и делаю какие-то пометки в блокноте. В то время, как нужного и подходящего мне человека я вижу, уже когда он или она выходит на сцену. Артиста видно. Артиста невозможно не заметить. А если вы с ним еще поговорите потом, чаю попьете, так тут уж совсем всё ясно становится.

Но это не единственное ощущение, которое должно сработать при встрече. Второе — это внутренняя культура, причем специальная, специализированная культура театра. Это понятие для меня архиважно. Оно включает в себя, помимо прочего, порядочность, адекватность, ответственность — перед коллективом, перед зрителями. И вот тут справляются не все.

Театр — это служение. Громкие слова, да. Но точные. И хороший театральный актер — это эталон профессионализма, если сравнивать с тем же кино или телевидением. Как хорошие, «породистые скаковые лошади» не могут без движения, им нужен бег, так и хорошие актеры не могут без сцены. Поэтому я искренне люблю своих актеров. И благодарен им. Не только за талант и профессионализм, но и за то, что они изменили само мое отношение к актерской профессии.

Для них главное — не деньги. Деньги — это всего лишь оплата их времени. Для них важнее сцена и то состояние, которое они на этой сцене переживают; для них важнее отклик и признание зрителей. Оговорюсь при этом: говоря, что деньги для наших актеров не главное, я всеми силами стараюсь делать так, чтобы они получали достойное вознаграждение за свой труд, за свое служение.

Как вы считаете, какие изменения произошли в театральной и киноиндустрии за последние годы, и как они повлияли на ваш творческий процесс?

Говорил много раз и скажу вновь: российской киноиндустрии больше нет. Любая национальная индустрия кино начинается, когда в стране снимают от 200 фильмов в год. Фильмов хороших, плохих, разножанровых, снятых на частные или государственные деньги, — любых. У нас этого нет уже давно.

У нас осталось кино на государственные деньги. Государство имеет полное право заказывать студиям картины, которые оно считает нужными и важными для достижения своих целей, — воспитательных, просветительских, каких-то еще. А независимого кино просто нет.

Но главная катастрофа отечественного кинематографа в том, что из него ушел Автор. Режиссеры, перед которыми я преклоняюсь, — Георгий Данелия, Андрей Тарковский, Михаил Ромм, Всеволод Пудовкин, Роман Балаян, Сергей Соловьев — это авторы. Каждый — со своей позицией. Каждый — со своими высказываниями. Сегодняшние режиссеры — это сотрудники съемочной группы, ответственные за то, чтобы напомнить артисту, откуда он входит в кадр, а оператору — какой крупности кадр должен быть. Высказываться сегодня не хочет никто. Да и мало кто может, судя по всему.

В театре картина другая. До сих пор не могу понять, почему такая разница между этими двумя сферами, но — факт. В театре какая-то иная государственная политика. Театров много. В одной Москве их, вместе с частными, — сотни. Со своими труппами, режиссерами, со своим взглядом на творчество. Тем же московским властям — огромная благодарность за поддержку. Ведь любое театральное помещение — это имущество города Москвы, которое город предоставляет труппе. Плюс финансирование, которое идет в основном на поддержание в порядке зданий. Это уже немало. Да, всё, что касается зарплат, финансирования новых постановок — всё это  те самые внебюджетные средства, которые каждый театр зарабатывает самостоятельно. Нормальная схема, которая доказала свою жизнеспособность.

Как вы видите будущее театра и кино в условиях цифровизации и новых технологий? Считаете ли Вы, что это открывает новые возможности для творчества?

Я очень люблю большое, настоящее кино и, конечно, слежу за кинематографом. С этой задачей справляться всё проще, потому что большого кино в мире становится всё меньше. Из того, что я вижу в последние годы, у меня рождается ощущение, что в будущем центром кино станет американский континент, причем не только и не обязательно Голливуд; я верю в Латинскую Америку. Голливуд тоже будет меняться — вынужденно и тяжело: он зашел слишком далеко по пути превращения искусства кино в производство цифрового контента. Однако золотой век кинематографа давно позади: кино родилось в XX веке, и в том же столетии оно состарилось и почти умерло.

Я рад, что отметился в кино, снял несколько фильмов, получил награды и внимание зрителей. Но в развитие кинематографа в каком-то глобальном смысле слова я не верю. Всё, что по-настоящему великого было сделано в мировом кино, — всё это случилось в 50—70-ые годы прошлого века. 80-ые уже были «осенью» кинематографа, хотя и они принесли несколько выдающихся лент.

Про театры. В России, скорее всего, их количество будет сокращаться. Но они не исчезнут. Потому что это та самая «ручная работа», спрос на которую есть всегда и везде. Потому что её нельзя тиражировать, нельзя «спиратить». Никакой искусственный интеллект, никакой маркетинг не помогут вам продать дрянной спектакль. Любой, даже не самый подготовленный зритель через пять минут после открытия занавеса уже всё понимает: про спектакль, про режиссера, про актеров.

Мир может разлететься в клочья, но потом пыль осядет, и на развалины обязательно взберётся какой-то странный человек и примется что-то декларировать или кого-то изображать для выползающих из-под завалов невольных зрителей.

Есть ли у Вас какая-то творческая мечта еще неосуществленная, но которая не отпускает?

Тут интересный парадокс: у меня есть мечты, которые я, скорее всего, реализую, — и это всё театральные идеи. А вот неосуществленные мечты — это всё больше про кино. Я хотел бы снять еще несколько фильмов: о русском балете, об Адаме и Еве, о Маяковском; у меня есть идеи экранизации пары культовых книг. Но сегодня я просто не вижу способа эти мечты воплотить.

Переживаю ли я на эту тему? Скорее нет. Ведь, возвращаясь к тем самым десяти годам в «Модерне», — я никогда не смог бы снять столько и таких фильмов, сколько и каких спектаклей я поставил на театральной сцене. Не было бы ни «Войны и мира», ни «Нирваны», ни «Скотного двора». Потому что театр все-таки предоставляет режиссеру гораздо больше возможностей для творчества. Для высказывания. Которое для меня было и остается и целью, и способом, и главным признаком настоящего творчества.